К вечеру, когда глубокая тень палладианской виллы накрыла террасу, Граф Аксель вышел из библиотеки и спустился по широким мраморным ступеням, лежащим между цветами времени. Высокий, властный человек, в черном бархатном пиджаке с поблескивающей под бородкой в стиле Георга V золотой галстучной булавкой, твердо сжимающий трость одетой в белую перчатку рукой, он бесстрастно оглядел изящные хрустальные цветы, прислушиваясь к звукам клавесина, колеблющим полупрозрачные лепестки и отражающимся от них: жена играла рондо Моцарта в музыкальной комнате.
Сад виллы занимал примерно двести футов под террасой и спускался к миниатюрному озеру, пересеченному белым мостиком, с аккуратной беседкой на противоположном берегу. Акселю редко хватало смелости дойти до озера: почти все цветы времени росли в небольшой рощице прямо под террасой, защищенной высокой стеной, окружающей все поместье. Через стену с террасы была видна равнина – огромное пространство невспаханной холмистой земли вокруг, простирающейся до самого горизонта, где она немного поднималась, прежде чем исчезнуть из виду. Равнина окружала дом со всех сторон, своей серостью и пустотой только подчеркивая уединенность и пышность виллы с налетом благородной старины. Здесь, в саду, по сравнению со всегда пасмурной, тусклой долиной и воздух казался прозрачнее, а солнце ярче.
По привычке, прежде чем начать ежевечернюю прогулку, Граф Аксель настороженно взглянул в сторону возвышенности на горизонте, подсвеченной заходящим солнцем, как далекая театральная сцена. Под нежно звенящие вокруг мелодии Моцарта, льющиеся из-под тонких пальцев жены, он увидел, как передний отряд громадной армии медленно появлялся из-за горизонта. На первый взгляд, армия двигалась организованно, но при ближайшем рассмотрении проступали, как затемненные детали пейзажей Гойи, безбрежные толпы людей, мужчин и женщин, вперемежку с несколькими солдатами в изорванных мундирах, стихийно, как прилив, пробивающиеся вперед. Некоторые тащили тяжелые грузы, подвешенные на грубо сколоченных хомутах вокруг шеи, другие боролись с громоздкими деревянными телегами, выворачивая руки о спицы колес, кто-то плелся налегке, но все двигались с одинаковой скоростью, согнувшись, освещаемые скользящими лучами садящегося солнца.

Хотя толпа была почти вне пределов видимости, за то время, пока Аксель наблюдал за ней, невозмутимо, но внимательно, она значительно приблизилась, и новые отряды бродяг появились из-за горизонта. Наконец, когда солнечный свет начал таять, первые ряды армии достигли вершины первого холма; Аксель сошел с террасы и спустился к цветам времени.
Цветы вырастали примерно до шести футов; на каждом тонком стебельке, похожем на стеклянную тростинку, было по дюжине листьев, когда-то прозрачных, теперь же украшенных сетью окаменелых жилок. Завершали стебли цветы времени – чаши из непрозрачных лепестков размером примерно с бокал, окружающих кристалл, сердце цветка. В их алмазном великолепии виднелась тысяча лиц; казалось, что кристаллы вытягивают из воздуха свет и движение. Легко покачиваясь в вечернем воздухе, цветы светились, как копья с полыхающими наконечниками.
На многих стеблях уже не было цветков, но Аксель внимательно осмотрел их в надежде на появление новых бутонов. Наконец, он выбрал большой цветок поближе к стене, снял перчатки и сорвал его сильными пальцами.
Когда он отнес цветок назад, на террасу, кристалл начал искриться и таять, наконец выпустив наружу свет, скрытый в сердцевине. Вскоре кристалл исчез, оставив только внешние лепестки, и воздух вокруг Акселя стал ярче и заискрился, заряженный косыми лучами, вспыхивающими и исчезающими в тающем свете дня. Удивительные , неуловимые искажения во времени и пространстве мгновенно изменили вечер. Затемненная галерея, с которой исчез налет времени, легко засветилась странной призрачной белизной, как вдруг пришедший на память образ из сна.
Подняв голову, Аксель снова взглянул через стену. Солнце освещало лишь дальний край горизонта, и огромная толпа, до того протянувшаяся почти на четверть равнины, сейчас отступила до горизонта, резко отброшенная назад изменениями во времени, и казалась неподвижной.
Цветок в руках Акселя сжался до размеров стеклянного наперстка, лепестки сомкнулись на месте исчезнувшей сердцевины. Слабый огонек вспыхнул в центре и погас; и Аксель почувствовал, что цветок тает в руке, как ледяные капли росы.
Сумрак сомкнулся вокруг дома, стирая его тень с равнины, сливавшейся с небом. Клавесин молчал, и цветы, уже не отражая его музыку, стояли неподвижно, как замороженный лес [забальзамированный лес – Марк Эрнст].
Несколько минут Аксель смотрел на них, подсчитывая количество оставшихся цветов, а затем поздоровался с женой, идущей по террасе; ее парчовое платье шелестело по узорчатой плитке.
«Что за прекрасный вечер, Аксель!» - сказала она с чувством, будто благодаря мужа за глубокие узорчатые тени на лужайке и сияющий темный воздух. У нее было спокойное задумчивое лицо и чуть тронутые сединой волосы, собранные сзади драгоценной заколкой; платье с низким вырезом открывало длинную тонкую шею и высоко поднятый подбородок. Аксель оглядел ее с нежностью и гордостью. Он подал ей руку, и вместе они спустились в сад.
«Один из самых длинных этим летом,» - согласился Аксель и добавил: «Я сорвал безупречный цветок, дорогая, настоящее сокровище. Если повезет, он даст нам несколько дней» . Граф слегка нахмурился и невольно бросил взгляд на стену. «Кажется, с каждым разом они все ближе».
Его жена ободряюще улыбнулась и крепче сжала его руку.
Оба знали, что сад времени умирал.