Каэро Рин
Дракон, которому нечего делать (с)
Сад Времени

К вечеру, когда глубокая тень палладианской виллы накрыла террасу, Граф Аксель вышел из библиотеки и спустился по широким мраморным ступеням, лежащим между цветами времени. Высокий, властный человек в черном бархатном пиджаке, с поблескивающей под бородкой в стиле Георга V золотой галстучной булавкой, твердо сжимающий трость одетой в белую перчатку рукой, он бесстрастно оглядел изящные хрустальные цветы, прислушиваясь к звукам клавесина, колеблющим полупрозрачные лепестки и отражающимся от них: жена играла рондо Моцарта в музыкальной комнате.
Сад виллы занимал примерно двести футов под террасой и спускался к миниатюрному озеру, пересеченному белым мостиком, с аккуратной беседкой на противоположном берегу. Акселю редко хватало смелости дойти до озера: почти все цветы времени росли в небольшой рощице прямо под террасой, защищенной высокой стеной, окружающей все поместье. Через стену с террасы была видна равнина – огромное пространство невспаханной холмистой земли вокруг, простирающейся до самого горизонта, где она немного поднималась, прежде чем исчезнуть из виду. Равнина окружала дом со всех сторон, своей серостью и пустотой только подчеркивая уединенность и пышность виллы с налетом благородной старины. Здесь, в саду, по сравнению со всегда пасмурной, тусклой долиной и воздух казался прозрачнее, а солнце ярче.
По привычке, прежде чем начать ежевечернюю прогулку, Граф Аксель настороженно взглянул в сторону возвышенности на горизонте, подсвеченной заходящим солнцем, как далекая театральная сцена. Под нежно звенящие вокруг мелодии Моцарта, льющиеся из-под тонких пальцев жены, он увидел, как передний отряд громадной армии медленно появлялся из-за горизонта. На первый взгляд, армия двигалась организованно, но при ближайшем рассмотрении проступали, как затемненные детали пейзажей Гойи, безбрежные толпы людей, мужчин и женщин, вперемежку с несколькими солдатами в изорванных мундирах, стихийно, как прилив, пробивающиеся вперед. Некоторые тащили тяжелые грузы, подвешенные на грубо сколоченных хомутах вокруг шеи, другие боролись с громоздкими деревянными телегами, выворачивая руки о спицы колес, кто-то плелся налегке, но все двигались с одинаковой скоростью, согнувшись, освещаемые скользящими лучами садящегося солнца.

Хотя толпа была почти вне пределов видимости, за то время, пока Аксель наблюдал за ней, невозмутимо, но внимательно, она значительно приблизилась, и новые отряды бродяг появились из-за горизонта. Наконец, когда солнечный свет начал таять, первые ряды армии достигли вершины первого холма; Аксель сошел с террасы и спустился к цветам времени.
Цветы вырастали примерно до шести футов; на каждом тонком стебельке, похожем на стеклянную тростинку, было по дюжине листьев, когда-то прозрачных, теперь же украшенных сетью окаменелых жилок. Завершали стебли цветы времени – чаши из непрозрачных лепестков размером примерно с бокал, окружающих кристалл, сердце цветка. В их алмазном великолепии виднелась тысяча лиц; казалось, что кристаллы вытягивают из воздуха свет и движение. Легко покачиваясь в вечернем воздухе, цветы светились, как копья с полыхающими наконечниками.
На многих стеблях уже не было цветков, но Аксель внимательно осмотрел их в надежде на появление новых бутонов. Наконец, он выбрал большой цветок поближе к стене, снял перчатки и сорвал его сильными пальцами.
Когда он отнес цветок назад, на террасу, кристалл начал искриться и таять, наконец выпустив наружу свет, скрытый в сердцевине. Вскоре кристалл исчез, оставив только внешние лепестки, и воздух вокруг Акселя стал ярче и заискрился, заряженный косыми лучами, вспыхивающими и исчезающими в тающем свете дня. Удивительные , неуловимые искажения во времени и пространстве мгновенно изменили вечер. Затемненная галерея, с которой исчез налет времени, легко засветилась странной призрачной белизной, как вдруг пришедший на память образ из сна.
Подняв голову, Аксель снова взглянул через стену. Солнце освещало лишь дальний край горизонта, и огромная толпа, до того протянувшаяся почти на четверть равнины, сейчас отступила до горизонта, резко отброшенная назад изменениями во времени, и казалась неподвижной.
Цветок в руках Акселя сжался до размеров стеклянного наперстка, лепестки сомкнулись на месте исчезнувшей сердцевины. Слабый огонек вспыхнул в центре и погас; и Аксель почувствовал, что цветок тает в руке, как ледяные капли росы.
Сумрак сомкнулся вокруг дома, стирая его тень с равнины, сливавшейся с небом. Клавесин молчал, и цветы, уже не отражая его музыку, стояли неподвижно, как забальзамированный лес.
Несколько минут Аксель смотрел на них, подсчитывая количество оставшихся цветов, а затем поздоровался с женой, идущей по террасе; ее парчовое платье шелестело по узорчатой плитке.
«Что за прекрасный вечер, Аксель!» - сказала она с чувством, будто благодаря мужа за глубокие узорчатые тени на лужайке и сияющий темный воздух. У нее было спокойное задумчивое лицо и чуть тронутые сединой волосы, собранные сзади драгоценной заколкой; платье с низким вырезом открывало длинную тонкую шею и высоко поднятый подбородок. Аксель оглядел ее с нежностью и гордостью. Он подал ей руку, и вместе они спустились в сад.
«Один из самых длинных этим летом,» - согласился Аксель и добавил: «Я сорвал безупречный цветок, дорогая, настоящую драгоценность. Если повезет, он даст нам несколько дней». Граф слегка нахмурился и невольно бросил взгляд на стену. «Кажется, с каждым разом они все ближе».
Жена ободряюще улыбнулась и крепче сжала его руку.
Они оба знали, что сад времени умирал.

Три дня спустя, как он и предсказывал (но раньше, чем втайне надеялся), Граф Аксель сорвал еще один цветок в саду времени.
Перед этим, посмотрев через стену, он увидел, что приближающаяся толпа покрыла уже половину равнины, разливаясь по горизонту однородной массой. Ему казалось, что в безветренном воздухе до него уже доносятся тихие, отрывочные звуки голосов, приглушенный шум, прерываемый вскриками, но он быстро сказал себе, что просто придумал их. К счастью, жена была у клавесина, и музыка Баха, с контрапунктами и полифонией, плавно лились на террасу, заглушая все посторонние звуки.
От горизонта дом отделяли четыре больших холма, вершины которых были хорошо видны в косых лучах заходящего солнца. Аксель пообещал себе, что никогда не станет считать их, но избежать этого было невозможно – их было слишком мало, а по ним так хорошо было видно продвижение армии. Сейчас передние ряды уже оставили позади первую вершину и были на пути ко второй; основная масса наступала сзади, пряча за собой сам холм и новые отряды, появляющиеся из-за горизонта. Границ армии не было видно ни слева, ни справа от основной массы. То, что сначала показалось ему центром, было всего лишь второстепенным передовым отрядом, одним из многих, тянущихся по равнине. Настоящий центр еще не появился, но по размерам толпы Аксель заключил, что когда основные силы, наконец, достигнут равнины, то покроют ее всю вплоть до последнего фута.
Аксель попытался найти в толпе большие повозки или технику, но, как и всегда, она была бесформенна и не централизована. Не было ни стягов, ни флагов, не было знаменосцев и даже идолов. Только склоненные головы, наседающая масса, не видящая неба.
Вдруг, когда Аксель хотел уже отвернуться, первые группы показались на вершине второго холма и лавиной полились вниз по склону. Аксель поразился тому, какое расстояние прошли отряды, пока были вне видимости. Теперь фигуры, каждая из которых была отчетливо видна, казались в два раза больше.
Аксель быстро сошел с террасы, выбрал цветок в саду времени и сорвал его со стебля. Пока выпущенный свет еще не рассеялся, граф вернулся на террасу. Когда цветок в его руке сжался до размера ледяной жемчужины, он посмотрел на равнину и с облегчением увидел, что армию снова отбросило к горизонту.
А затем он понял, что горизонт стал намного ближе, и что то, что он принял за горизонт, было вершиной первого холма.
Присоединившись к графине на прогулке, он не сказал ничего, но она понимала, что скрывается за обычной отрешенностью, и делала все возоможное, чтобы развеять его грусть.
Сходя вниз по ступеням, она показала на сад. «Что за прекрасный вид, Аксель. Еще осталось столько цветов».
Аксель кивнул, улыбнувшись попытке жены подбодрить его. Она сказала «еще» - значит, предчувствует конец, хоть и не осознает этого. Из сотен цветов, росших в саду, осталась едва ли дюжина, причем несколько было всего лишь бутонами – только три или четыре полностью раскрылись. Пока они спускались к озеру, Аксель, прислушиваясь к шороху платья графини по холодной земле, думал, сорвать ли большие цветы сразу или подождать до самого конца. Строго говоря, правильнее было бы дать маленьким цветам время подрасти и созреть, а если оставить большие до самого конца, на последний рывок, как он хотел сделать, это преимущество будет потеряно. В то же время, он понимал, что это не имело значения; сад скоро умрет, а не выросшим цветам надо было намного больше времени, чтобы вобрать в себя сжатую сущность времени, чем он мог дать. За всю жизнь ему не довелось увидеть ни малейшего признака роста цветов. Большие всегда были полностью раскрыты, а ни один из бутонов не распустился.
Проходя по мосту, Аксель и его жена посмотрели на свои отражения в спокойных темных водах. Под защитой беседки с одной стороны, высокой стены сада с другой и виллы вдалеке, граф чувствовал себя спокойно, в безопасности, а долина, наводненная захватчиками, казалась кошмаром, от которого он благополучно проснулся. Он положил руку на плавный изгиб талии жены и нежно прижал графиню к плечу; вдруг он понял, что не обнимал ее несколько лет. Впрочем, здесь они жили вне времени, и он помнил, как впервые привез ее на виллу, будто это было вчера.
«Аксель,» - спросила графиня неожиданно серьезно, - «пока сад не умер… Могу я сорвать последний цветок?»
Принимая ее просьбу, он медленно кивнул.

В последующие вечера он срывал цветок за цветком, оставляя лишь один маленький бутон, росший у самой террасы – для жены. Он рвал их в случайном порядке, отказываясь считать и систематизировать их, сразу несколько бутонов, когда это было необходимо. Наступающая орда, бесконечное столпотворение мучительно волочащегося рода людского, скрывающего от глаз горизонт, доходила уже до второй и третьей вершины. С террасы Акселю были отчетливо видны плетущиеся растянутые ряды, скатывающиеся в ложбину перед последним холмом; то и дело до него долетали звуки голосов, пересыпанные криками ярости и свистом плетей. Деревянные телеги шатались из стороны в сторону, еле удерживаемые возницами. Насколько видел Аксель, ни один человек в толпе не был осведомлен об общем направлении. Скорее, каждый слепо двигался вперед по следам человека перед ним, и единственное, что их объединяло – общее направление. Хоть это и было бессмысленно, Аксель надеялся, что настоящий центр далеко за горизонтом, возможно, движется в другом направлении, и что постепенно толпа изменит курс, свернув с пути к вилле, и исчезнет из долины, как вода во время отлива.
В предпоследний вечер, когда он сорвал цветок, передняя грань армии достигла третьей вершины и, толпясь, люди двинулись дальше. Пока Аксель ждал графиню, он смотрел на два оставшихся цветка, маленькие бутоны, которые следующим вечером смогут отнести их всего на несколько минут назад. Стеклянные стебли мертвых цветов все еще твердо вздымались, будто тянулись к небу, но сад уже умирал.

Следующее утро Аксель провел в тишине библиотеки, запечатывая самые редкие рукописи в стеклянные витрины в коридорах. Он медленно прошел по портретной галерее, тщательно полируя раму каждой картины, привел в порядок свой стол и запер дверь. Днем он скоротал время в гостиной, ненавязчиво помогая жене сметать пыль с украшений и приводить в порядок вазы и бюсты.
К вечеру, когда солнце заходило за дом, они оба устали и запылились, и не произнесли ни слова за весь день. Когда жена двинулась к музыкальной комнате, Аксель позвал ее назад.
«Сегодня мы будем срывать цветы вместе, дорогая,» - сказал он ровным голосом, - «каждый по одному».
Он только мельком взглянул через стену. Всего лишь в полумиле они слышали глухой рев армии, звон железа и свист хлыстов, надвигающиеся на дом.
Аксель быстро сорвал цветок – бутон не больше сапфира. Когда он мягко замерцал, шум снаружи моментально утих, а потом стал снова нарастать.
Заткнув уши от шума, Аксель оглядел виллу, пересчитав шесть колонн на портике, посмотрел на лужайку и серебрянный диск озера,в чаше которого отражались последние лучи вечернего солнца, и на тени между высокими деревьями, тянущиеся по жесткой земле. Его взгляд задержался на мостике, где он и его жена стояли рука под руку столько летних вечеров –
«Аксель!»
Шум снаружи – тысячи голосов всего в двадцати или тридцати ярдах отсюда – заполнял собой весь воздух. Камень перелетел через стену и упал между цветов времени, круша ломкие стебли. Когда шквал камней загрохотал о стену, графиня побежала к Акселю. Тяжелый кусок керамического камня пролетел над их головами и разбил одно из окон музыкальной комнаты.
«Аксель!» Он обхватил ее руками; поправил шелковый галстук, когда ее плечо задело его между лацканами пиджака.
«Быстрее, дорогая, последний цветок!» - он провел ее вниз по ступеням через сад. Сжав стебелек между пальцами с драгоценными кольцами, она аккуратно его сорвала, а затем бережно взяла в ладони.
На секунду шум немного притих, и Аксель собрал волю в кулак. В ярком свете, льющемся из цветка, он увидел светлые, напуганные глаза жены. «Держи так долго, как сможешь, дорогая, до последней искорки».
Вместе стояли они на террасе, графиня сжимала ярчайший умирающий алмаз, и воздух смыкался вокруг них, а шум голосов снаружи снова нарастал. Толпа колотилась о тяжелые железные двери, и вся вилла дрожала под каждым ударом.
Пока угасала последняя искра света, графиня подняла ладони в воздух, будто выпуская на свободу невидимую птицу, а затем в последнем порыве смелости вложила ладони в руки мужа, улыбаясь так же лучезарно, как исчезнувший цветок.
«О, Аксель!» - вскрикнула она.
Как лезвие меча, упала на них темнота.
Швыряясь камнями и ругаясь, первые ряды армии дошли до руин стены, окружающей полуразрушенное поместье, перетащили через них повозки и потянулись по сухим бороздам на месте некогда ухоженной подъездной аллеи. Руины когда-то роскошной виллы едва ли мешали продвижению людской массы. Озеро опустело, деревья на берегу сгнили, мостик над ним покрылся ржавчиной. Сорняки цвели в высокой траве на лужайке и пробивались на узорчатых тропинках и резных каменных панелях.
Большая часть террасы обвалилась, и основная масса людей срезала путь прямо по лужайке, обходя опустошенную виллу, но один или двое любопытных взобрались наверх, чтобы исследовать развалины. Покосившиеся сгнившие двери оторвались от петлей, а полы провалились. В музыкальной комнате древний клавесин был изрублен на дрова, но несколько клавиш еще лежали в пыли. Все книги были сброшены с полок библиотеки, полотна на стене – изрублены, и позолоченные рамы валялись на полу, как хлам.
Когда основные отряды достигли дома, они шли через стену уже по всей ее длине. Толкаясь, люди ковыляли по засохшему озеру, карабкались на террасу и протискивались через дом к открытым дверям на северной стороне.
Только один участок устоял под бесконечной людской волной. Прямо под террасой, между разрушенной галереей и стеной, был непроходимый шестифутовый лес колючего кустарника. Шипы растений делали рощу непроницаемой, и отряды осторожно ее обходили, увидев белладонну, обвивающую кусты. Большинство было слишком занято поиском пути среди перевернутых плит, чтобы поднять взгляд к самому центру кустарника, где рядом стояли две каменные статуи, обозревая земли со своей защищенной точки. Статуя повыше была изображением мужчины с бородой в пиджаке с высоким воротником и тростью в одной руке. Рядом с ним стояла женщина в искусно сделанном пышном платье с нетронутым дождем и ветром тонким, задумчивым лицом. В левой руке она осторожно сжимала одинокую розу с такими тонкими изящно высеченными лепестками, что они казались прозрачными.
Когда солнце почти скрылось за домом, одинокий луч света скользнул по разбитому карнизу, упал на розу и отразился от изгибов лепестков на статуи, подсвечивая серый камень так, что на одно краткое мгновение он стал неотличим от давно исчезнувшей плоти прототипов статуй.